Еще о татаро-монгольском иге и о его апологете Льве Гумилёве

В связи с дискуссией вокруг предложения калужского губернатора учредить всероссийскую памятную дату окончания Великого стояния на реке Угре (1480 г.) как освобождения Руси от ордынского ига (см. об этом: Бодание об Угре и кто такие "татары"), в числе противников этого предложения прозвучали не только отрицательные мнения руководства Татарстана, что «празднование окончания монголо-татарского ига вызовет раздоры между русскими и татарами», но и голоса русских защитников этого ига как благотворного для Руси "симбиоза" с Ордой.

Причем защитники имели в виду не тот факт, отмеченный многими православными авторами, например архимандритом Константином (Зайцевым), что это иго способствовало осознанию русским народом своих грехов, ослабивших Русь перед нашествием Орды, и привело к духовному укреплению Московской Руси и ее возрождению как мощного государства. Против этого нет возражений. Высказались, однако, и защитники теории Льва Николаевича Гумилева (1912-1992), что само нашествие Орды было не страшным погромом Руси, а взаимовыгодным "симбиозом". (Адепты фоменковщины вообще твердят, что никакого "татаро-монгольского ига не было", но эту глупость оставляем сейчас в стороне.)

Приведем ниже несколько отрывков из книги историка Сергея Станиславовича Белякова "Гумилёв сын Гумилёва" (2012). При всём уважении ко Льву Николаевичу, в этом вопросе он явно отклонился от истины. ‒ .

Татаро-монгольское иго

… Чивилихин подметил не исторический, а лингвистический метод Гумилева. Такой метод применяют, чтобы ввести в заблуждение собеседника, не покривив душой и не погрешив против истины. Этим искусством в совершенстве владеют опытные политики и высококлассные журналисты. (…)

Сын двух поэтов и сам блестящий писатель, Гумилев понимал, как правильно избранное слово или даже интонация могут изменить смысл написанного. (…) Туракину, мать великого хана Гуюка, Гумилев называл «простодушной сибирячкой». Так отравительницу великого князя Ярослава Всеволодовича Гумилев превратил в милую, хочется даже сказать – добрую (простодушие ассоциируется у нас с добротой) женщину, в жертву коварной интриги русского боярина. Настоящая мать Гуюка, видимо, была женщиной совсем другого склада, а травили гостей эти «простодушные» люди не так уж редко. Именно от яда умер Есугей-багатур, отец Чингисхана. До сих пор не ясно, умер ли от пьянства сын Чингисхана великий хан Угэдей, или же его отравила еще одна «простодушная сибирячка».

«Литературный» метод понравился Гумилеву, и вот уже хан Тохтамыш предстает под пером Гумилева (точнее, под клавишами его пишущей машинки «Континенталь») «простодушным, честным сибиряком», которого обманывают коварные суздальские князья, хотя этот «честный сибиряк» подлым обманом взял Москву и устроил в городе резню. Редкий для средневековья случай: мы достаточно точно знаем даже количество жертв – 24 тысячи человек. Это почти всё население города с пригородами, ведь за московскими стенами искали спасения и жители соседних деревень. Кроме того, татары грабили церкви, срывали с икон драгоценные оклады, а иконы топтали. Соборные церкви были до самых стропил набиты книгами. Все они погибли в один день.

Метод работал почти безотказно. Двадцатитысячную армию Кит-Буги-нойона Гумилев назвал «крошечной», и Сергей Борисович Лавров, доктор наук и президент Географического общества, послушно повторил за Гумилевым: «крошечная армия». Между тем двадцать тысяч для Средневековья – это очень много. С двадцатью тысячами Субудай и Джэбе победили русских в битве на Калке. Лишь немногим больше, видимо, было войско Батыя – 30 тысяч. В те времена друг с другом воевали не миллионные армии, а небольшие отряды, дружины профессиональных воинов.

Наконец, в своей бесконечной войне за честь и доброе имя степных народов Гумилев все чаще называл кочевников «авелями», а земледельцев «каинами», и опять-таки против истины не грешил. Библейский Авель и самом деле был пастухом.

«Литературный» метод Гумилев использовал по необходимости, ведь ему приходилось защищать практически безнадежную позицию. Русские летописи единодушно писали о безжалостности татар, о разрушении русских городов, о постоянной угрозе, от которой приходилось или откупаться серебром, или отбиваться копьями и стрелами. Наверное, поэтому Гумилев так не любил летописи и летописцев. И вот что интересно. Лев Гумилев, сам профессиональный археолог, до 1967-го почти каждое лето проводивший в экспедициях, практически не привлекает археологические источники в своих «древнерусских» статьях и книгах. Почему же? Ведь археология как раз и дает возможность проверить правдивость летописца.

В том-то и дело, что раскопки подтверждают картину страшного разгрома. Вот в 1946 году археологи во время раскопок на Большой Житомирской улице Киева «обнаружили огромное количество беспорядочно лежащих человеческих костей. В хорошо сохранившейся печи найдены два маленьких скелетика». Дети пытались спастись в остывшей печи от монгольских ли сабель, или от начинавшегося пожара. И это только один из множества примеров. Типичная картина раскопок: битые горшки, случайно оброненные серьги, кольца, ножики, фрагменты чьей-то кольчуги и еще много всего, остатки зданий, а выше – слой золы и пепла.

Гумилев писал, будто бы сожженные монголами города отстроили уже весною. Богатое же воображение у Льва Николаевича! Многие города вообще не возродились. Некому их было отстраивать, жителей или перебили, или угнали в полон. Старая Рязань, большой даже по масштабам тогдашней Европы город с населением 25 тысяч или 30 тысяч жителей (в три раза больше Бристоля и Гамбурга), после Батыева разорения так и не оправилась. Столицу Рязанского княжества перенесли в Переяславль-Рязанский (нынешнюю Рязань). Разорили монголы и другой Переяславль, расположенный в Поднепровье – древней Русской земле. 3 марта 1239 года «взяли татары Переяславль-Русский, и епископа убили, и людей избили, и град пожгли огнем, и людей полона много взяли». Один из самых значительных городов южной Руси опустел. Каменный собор лежал в развалинах до середины XVII века. Прежнего значения этот город себе так и не вернул.

Иные города теперь известны нам только по древнерусским летописям, а где искать их развалины, мы даже не знаем. Другие, как, например, Вщиж (северо-западнее Брянска), открытый академиком Рыбаковым, теперь известны только благодаря археологическим раскопкам.

Читайте также:  Почему Королевы были не против фавориток у своих мужей

Но поход Батыя был только началом великого разорения Русской земли. С середины XIII века русские княжества платили дань правителю Золотой Орды. Крестьяне платили по половине гривны серебра с сохи, горожане – по половине гривны со двора, то есть с хозяйства. Гривна – это увесистый слиток серебра. Для удобства расчетов гривну стали рубить на два, так и появился рубль. Слиток серебра с двух сох, с двух крестьянских хозяйств – это много даже для процветающей страны, а тем более много для страны, разоренной частыми и жестокими набегами степняков.

Была еще тамга – таможенная пошлина, — ее платили золотом, был «ям» (на оплату заведенной татарами почтовой службы), были многочисленные «подарки», которые требовали себе татары, приезжавшие в русские земли по делам, были, наконец, взятки ордынским чиновникам, подарки ханским женам – в руках хана был ярлык на княжение, и этот ярлык еще надо было получить…

Неудивительно, что на долгие годы на Руси прекратилось каменное строительство, пришло в упадок ювелирное искусство (уровня начала XIII века русские мастера не смогут достигнуть и к веку XV). В стране просто не стало платежеспособных заказчиков, да и лучших мастеров монголы угнали в Каракорум.

Немудрено, что в разоренной стране не хватало денег, чтобы выплатить дань. Что же было тогда? Де Рубрук пишет: «Когда русские не могут дать больше золота или серебра – татары уводят их и их малюток, как стада, чтобы караулить их животных». Работорговля была прибыльным делом, а русские рабы (в Европе их иногда называли «белыми татарами») появлялись в гвардии египетского султана, в прислуге богатых итальянских домов, в гаремах развращенных восточных правителей.

И такая жизнь продолжалась больше двух веков! Нет, если использовать теорию Гумилева, то перед нами никак не симбиоз, а самая настоящая химера.

+ + +

Но, может быть, жертвы были оправданы, а «союз с Ордой» спас русскую землю от худшей напасти, от коварных папских прелатов, от беспощадных псов-рыцарей, от порабощения не только физического, но и духовного? Может быть, Гумилев прав, и татарская помощь стоила любых жертв? Вот только вопрос, а в чем же заключалась эта помощь? На Чудском озере никаких монголов не было, не появились они и позже. 18 февраля 1268 года русское войско под командованием Дмитрия Александровича (одного из сыновей Александра Невского) и псковского князя Довмонта (крещеного литовца, сына литовского князя Миндовга от полоцкой княжны) разгромила отборное датско-немецкое войско в знаменитой Раковорской битве. Немецких рыцарей погибло больше, чем даже на Чудском озере. Татары здесь русским никак не помогали. Сам Лев Николаевич после долгих поисков нашел только одно свидетельство того, как татары послали на помощь русским небольшой отряд, который так и не вступил в дело, потому что немцы поспешили заключить мир. Татары даже за деньги не спешили проливать свою кровь ради русских интересов, а вот русским приходилось воевать во имя интересов татарских. Русские ратники участвовали и в междоусобной войне между Тохтой и Ногаем, и в покорении кавказских горцев. Так что и здесь русской земле и русским людям от «симбиоза» был сплошной вред.

С литовцами татары, конечно, воевали, но что русским от этих войн? Сам по себе поход татар на Литву через русские земли был величайшим несчастьем именно для русских, потому что татары не щадили земель своих «союзников».

Сторонники Гумилева любят приводить такой пример. Был выбор перед русскими княжествами. Александр Невский решил подчиниться монголам, и на месте Залесской Украины (Владимиро-Суздальской земли) выросла Великая Россия. А вот Даниил Галицкий опирался на Запад, искал поддержки у венгерского и польского королей, получал корону от Папы Римского, и в результате на много веков юго-западная Русь стала провинцией польско-литовского государства.

На самом деле особенного выбора у русских князей не было. И Александр Невский, и Даниил Галицкий умерли ордынскими данниками. Лев Данилович хоть и унаследовал от своего отца западнический титул «короля Руси» и претендовал на польскую корону, но продолжал платить дань Орде, а галицко-волынские воины участвовали в татарских походах и набегах на Польшу и Литву.

Но в 1362 году великий князь литовский Ольгерд разбил татар в битве при Синих Водах. Татаро-монгольское иго в юго-западной Руси пало, а Литва и Польша начали воевать друг с другом за Галицию и Волынь. Так что с функцией «защиты» русских земель от угрозы с Запада татары тоже не справились. Именно это завоевание, а не выбор Даниила Галицкого или Михаила Черниговского, привело древние русские земли под власть сначала языческих, а затем и католических правителей. Но это уже другая история.

Гумилев изображает вторую половину XIII века и начало века XIV как лучшую пору русско-татаро-монгольского «симбиоза». «До 1313 г. на огромном Евразийском пространстве сохранялся "Золотой век"», — рассказывал Гумилев своему знакомому татарину Дауду Аминову. «Так союз с Ордой во второй половине XIII века принес Северо-восточной Руси вожделенный покой и твердый порядок», — писал Гумилев в своей последней книге.

Запомним эту фразу и посмотрим, что же было на самом деле. Советский историк Вадим Викторович Каргалов подсчитал, что во второй половине XIII века татары вторгались в пределы русских княжеств четырнадцать раз.

Владимир Чивилихин первым выступил против гумилевской концепции «симбиоза». Знаток русских летописей, он сделал сводку (правда, неполную) татарских набегов, приходившихся как раз на время «вожделенного покоя и твердого мира». Приведем здесь только один пример.

1293 год. «Самый страшный год второй половины XIII века. За краткой летописной строкой "в лето 6801 Дюдень приходилъ на Русь и плени градов 14 и пожьже" кроется, по сути, новое нашествие, что не уступало, пожалуй, разору при нашествии Бату-Субудая, потому что Дюдень никуда не спешил, и летописец смело делает это сравнение, ибо враги "села и волости и монастыри" и "всю землю пусту сотвориша", людей не только из городов и сел, но даже "из лесов изведоша" в полон. Были разорены Муром, Москва, Коломна, Владимир, Суздаль, Юрьев, Переяславль, Можайск, Волок, Дмитров, Угличе-Поле».

Читайте также:  Как "блестящий" 18 в. заложил основы гибели Российской империи

1293 год. «Того же лета царевичь Татарский Тахтамиръ при еде изъ Орды на Тферь, и многу тягость учини людемъ». По пути сквозь владимирские земли этот отряд «овехъ посече, а овехъ в полон поведе».

1293 год. Местный князь приглашал ордынскую рать под Ярославль для подавления народного восстания.

Три набега за один год! В ближайших к Орде районах Руси грабить стало нечего – от Мурома до Твери золотоордынское воинство «положиша всю землю пусту».

Обратим внимание: Гумилев сочиняет, сочиняет изящно, легко, по-своему убедительно, но именно сочиняет. А Чивилихин цитирует летописи, которые так не любил Гумилев. Не знаю, на чьей стороне будет читатель, а я, безусловно, признаю победу Чивилихина. Прав был русский писатель: «Далекое – горькое и страшное! — время».

Православный еретик?

До сих пор речь шла о науке, о литературе, об истории народов. Но последняя, девятая часть трактата [Л.Н. Гумилева] «Этногенез и биосфера Земли» даже на первый взгляд кажется чем-то инородным. Она называется «Этногенез и культура» и состоит из двух глав: 37-й «Отрицательные значения в этногенезе» и 38-й «Биполярность этносферы».

Вроде бы та же естественнонаучная терминология, что и в предыдущих восьми частях. Вроде бы и здесь речь об этносах, пассионарности, истории, этнологии. На самом же деле девятая часть «Этногенеза» посвящена учению об антисистемах, которое принадлежит не науке, а философии, причем философии религиозной.

Центральный для учения об антисистемах вопрос – вопрос о природе добра и зла – к науке отношения не имеет. Гумилев задумался о природе зла (а значит и добра) скорее всего во время своего первого (1935) или второго (1938) следствия. Может быть, несколько позднее – в Норильском лагере. Первый результат его размышлений – «Посещение Асмодея» и «Волшебные папиросы», «осенняя» и «зимняя» сказки. Источников, которые позволили бы нам судить о развитии этого учения у Гумилева, очень мало. Видимо, Гумилев создал это учение параллельно пассионарной теории этногенеза.

Андрей Зелинский вспоминает, как Гумилев еще в 1959 году во время Астраханской экспедиции прочел целую «богословско философскую лекцию» об учении Иоанна Скотта Эригены, шотландского богослова IX века. Тридцать лет спустя в книге «Древняя Русь и Великая степь» Гумилев будет иллюстрировать свое учение об антисистемах в том числе учением Эригены.

Для Гумилева пассионарная теория этногенеза и учение об антисистемах были связаны. Но грамотный читатель и ученый исследователь должны их различать.

Впервые Гумилев изложил это учение не в монографии или в статье, а в художественном альбоме «Старобурятская живопись». В трактате «Этногенез и биосфера Земли» Гумилев развил и обосновал свое учение уже более последовательно и по своему убедительно.

Он начинает девятую главу «Этногенеза» дискуссией с Карлом Ясперсом, немецким философом. Сочинение Ясперса Гумилев прочел по-немецки, что само по себе говорит о чрезвычайном интересе русского ученого к немецкому экзистенциализму и его концепции «осевого времени».

Гумилев плохо читал по-немецки. Из письма к Б.С.Кузину 17 июня 1970 года: «В твоем письме противоречие: ты рекомендуешь читать немецкие работы и щадить себя. Или то, или другое, тем более что немецкий я знаю слабо». Гумилев брался за немецкую книгу, если действительно не мог без нее обойтись. Например, он добросовестно штудировал монографию Лю Мао цзая, известного немецкого тюрколога, с которым, между прочим, иногда сравнивают самого Гумилева.

Вообще-то Лев Николаевич, как и большинство историков, относился к философам снисходительно. Болтологи и бездельники, что с них взять? Но книга Ясперса его по-настоящему взволновала. Гумилев увидел в нем достойного противника: «…в число предшественников Ясперса, пусть не идейных, но исторических, следует зачислить Жана Кальвина и в какой-то мере Иоанна Скота Эригену, а в число противников его учения – Пелагия и естествоиспытателей, изучающих окружающий мир, а также историков, как эрудитской школы, так и теоретиков, например О.Тьери…»

Какое странное, диковинное сочетание! Естествоиспытатели, Огюстен Тьери и Пелагий – древний богослов, современник Иоанна Златоуста и главный оппонент блаженного Августина. Только Гумилев мог бы объединить их. Но как?

Лев Николаевич Гумилев, как мы знаем, был воспитан человеком православным: «Православным он был от рождения до самой смерти. Перед смертью он исповедовался и причащался», — вспоминала Наталья Викторовна Гумилева.

Веру он сохранил и даже укрепил в годы страшных гонений на религию, особенно на православную. С мужеством ранних христиан он исповедовал свою веру даже перед следователями МГБ.

Из допроса Льва Гумилева. 23 декабря 1949 года. Лефортово.

. Вы верующий?

. Я глубоко религиозный.

. Что это значит?

. Верю в существование Бога, души и загробной жизни. Как человек религиозный, я посещал церковь, где молился.

. Вы занимались и религиозной пропагандой?

. Не отрицаю, что беседы религиозного характера со своими близкими и знакомыми я вел. Имел место и такой факт, когда в 1948 году я по собственному желанию, в силу своих религиозных убеждений исполнял роль крестного отца при крещении одной своей знакомой – помощника библиотекаря Ленинградской библиотеки имени Салтыкова-Щедрина Гордон Марьяны Львовны. С этой самой Гордон, при моем содействии перекрещенной из иудейской веры в православную, я потом посещал церковь.

. Какой же вы советский ученый, вы – мракобес.

. В известной мере это так.

Судя по воспоминаниям самой Марьяны Козыревой (в девичестве Гордон), Гумилев проявил при этом немалое рвение и упорство. В день крещения Марьяна, довольно легкомысленно относившаяся к этому важному делу, позабыла дома деньги и крестик. Тогда Гумилев велел подруге подождать его на улице, сам сходил к ней домой, взял всё необходимое, а потом уже до самой церкви шел с ней рядом и даже держал будущую крестницу за руку.

Читайте также:  Грани прошлого. 14 исторических снимков

Еще до войны Гумилев убеждал креститься Эмму Герштейн. Крестником Гумилева стал его первый ученик, Гелиан Прохоров. Гумилев не повел его в церковь, как Марьяну Козыреву, но и не скрывал своей религиозности. То есть убеждал не словами, а личным примером. «Я все приглядывался к нему, чем он отличается от большинства людей и от меня тоже, — вспоминал Прохоров. — И потом понял, что верой. Верой, которая давала как бы добавочное измерение личности. Я плоский, а у него еще вертикальное есть. <…> Я сам со временем попросил его быть моим крестным отцом и крестился сравнительно взрослым под его влиянием».

Повседневная жизнь советского ученого как будто не оставляла места для религии, но Гумилев и в ленинградской коммуналке соблюдал православные традиции, а свою комнату на Московском проспекте попросил освятить. По словам Натальи Викторовны, в храме Гумилев бывал редко, но обязательно приходил на великие церковные праздники. Часто он приезжал в Гатчину, где служил отец Василий (Бутыло), духовник Гумилева. А вот Ольга Новикова пишет, что Гумилев каждую неделю бывал в храме, где обязательно исповедовался и причащался. Журналистке Людмиле Стеклянниковой Гумилев рассказывал, будто в 1935 году всерьез думал стать священником, но его отговорили: «У нас много священников-мучеников, и нам нужны светские апологеты».

Из воспоминаний отца Василия: «Ему очень нравились мои проповеди, на отпеваниях он внимательно слушал Евангелие, да еще и рукой иногда махнет, как будто подчеркнет: "Вот какая, мол, истина! Вот какая правда! Вот как Спаситель говорил!" Он очень был верующий…»

Отцу Василию как будто вторит другой священник, а в конце пятидесятых – в шестидесятые просто друг Гумилева, Михаил Ардов: «В нем я встретил первого в нашем интеллигентском кругу сознательного христианина. Я помню, как поразила меня его короткая фраза о Господе Иисусе. Он вдруг сказал мне просто и весомо:

— Но мы-то с вами  з н а е м  (выделено Ардовым. – С.Б.), что Он воскрес».

Михаил Ардов принял православие в 1964-м и еще больше сдружился с Гумилевым как с одним из немногих верующих интеллигентов. Но со временем Ардов пришел к неожиданному заключению: взгляды Льва Гумилева «вовсе не православны». Это странное свойство Гумилева Ардов посчитал наследственным и вспомнил статью Ходасевича о Николае Гумилеве: «Гумилев не забывал креститься на все церкви, но я редко видел людей, до такой степени не подозревающих о том, что такое религия».

С Михаилом Ардовым трудно не согласиться. Более того, я не уверен в том, что Льва Гумилева вообще можно считать христианином.

Гумилева более всего интересовал вопрос о добре и зле, а христианство, в том числе и христианство православное, этот вопрос решает непоследовательно. Дьявол – всего лишь падший ангел, который творит зло, а Бог, всемогущий и всеведущий, это зло до поры до времени попускает. Гумилев такой взгляд с негодованием отвергает, ведь Бог при такой трактовке оказывается соучастником дьявола, а значит – несет ответственность за все злодеяния, что совершаются на свете. Гумилев предпочел отказаться от веры во всемогущество и всеведение Бога, чем переложить на него ответственность за преступления и грехи. В этом и заключается его светская апологетика, а точнее – теодицея: «…если бы Он был вездесущ, то Он был бы и во зле, и в грехе, а этого нет. 6. Это так, потому что Он милостив, ибо если бы Он был всемогущ и не исправил бы зла мира сего, то это было бы не сострадание, а лицемерие».

Это цитата из так называемого «Апокрифа». Гумилев пишет, что он будто бы нашел в 1949 году в Государственном музее этнографии древний текст, написанный уйгурским алфавитом на неизвестном языке, а к тексту прилагался русский перевод, сделанный, судя по орфографии, еще до революции. Гумилев добросовестно переписал перевод, который остался единственным следом этого текста, потому что оригинал пропал. По крайней мере он, Гумилев, вернувшись в Ленинград в 1956 году, не обнаружил этого сочинения ни в Этнографическом музее, ни в Государственном Эрмитаже. Гумилев приписал авторство неизвестному средневековому «турфанскому вольнодумцу» и все-таки опубликовал перевод, потому что счел мысли автора оригинальными и логичными.

Разумеется, дело шито белыми нитками, а Гумилев лишь слегка прикрывает собственное авторство флером мистификации. Судя по рассказу Гумилева, перевод был один, в то время как «Апокриф» Льва Гумилева существует в двух редакциях: краткой, но с комментарием (включен в книгу «Древняя Русь и Великая степь»), и пространной, но без комментария. Пространную редакцию издали в сборнике «Этносфера: история людей и история природы» уже после смерти Гумилева.

«Апокриф» – мистификация, но мистификация, рассчитанная на быстрое и легкое разоблачение. Наталья Викторовна прямо назвала «Апокриф» сочинением своего мужа, но и без этого признания ясно, что Гумилев просто выразил в «Апокрифе» свои мысли четко, кратко и не языком ученого, а скорее языком вероучителя.

Комментарий, сочиненный к "Апокрифу", тем более выдает истинное происхождение этого «турфанского вольнодумца». Чего стоит только цитата: «Небытие облекает частицы Света (фотоны) и влияет на свободную волю людей через ложь, через необратимость времени и через разрывы в пространстве». Согласитесь, такая лексика нехарактерна для дореволюционной России, где будто бы был сделан перевод, я уж молчу о средневековом Турфане.

Вероучение, изложенное Гумилевым, сложносоставное. Сам Гумилев прямо называет его источники: «желтая вера» (то есть ламаизм) Тибета, несторианство (как ответвление христианства) и «восточный вариант митраизма», который Гумилев отождествлял с тибетской религией бон.

Постоянный адрес страницы: https://rusidea.org/250951041

Источник

Оцените статью
YouTesla.ru
Добавить комментарий