Страшен тот снаряд, которого не слышишь

Страшен тот снаряд, которого не слышишь

Между тем во второй половине дня звуки боя стали заметно удаляться. Посланные в разведку принесли странную весть: перед нами своей пехоты они не обнаружили, немцев тоже не видели. А возвращаясь назад лесом, натолкнулись на троих красноармейцев. «Пробираемся скрытым манером от самого Волосова,— рассказывали они.— Отрезал нас фашист от своих. Но чуем, из одного окружения в другой котел угодили…»

Ждет ли и нас та же судьба, или сказанное о «котле» преувеличение? Так или иначе, напрашивался вывод, что мы действительно оказались позади прорвавшихся частей врага, и это вносило в ситуацию хоть предположительную ясность. Между тем рация вообще замолчала, а грустный, отрешенный голос телефониста: «Сокол», «Сокол», отвечайте…» — по-прежнему оставался призывом в пустоту.

Мы снова обошли бывшие самолетные стоянки, подправили, где пришлось, маскировку проводов у боезапаса — всюду был порядок. Но интуитивное ощущение тревоги продолжало нарастать. Что могло предвещать это неестественное успокоение?

Временами, пока было светло, стороной проходили немецкие самолеты, а в ранних сумерках покружилась над опустевшим аэродромом «рама», словно вынюхивая, что тут осталось. Все, кроме усиленного наряда часовых, забрались в блиндаж, но вскоре услышали гулко отдавшийся в бетонной коробке крик сверху:

— Командир! Горит! Поднимайтесь скорее…

Схватив оружие — остались на месте только дежурный телефонист и минер,— выбрались наружу.

— Что горит, где?

— Вон, видите, деревня занялась. Только что была там стрельба.

Страшен тот снаряд, которого не слышишь

За аэродромом, километрах в трех-четырех, по невысокому холму разбежались вразброс крестьянские избы. Теперь на фоне чернильно-темного неба костры изб с красными языками выглядели зловеще. Что же там происходит?

Это стало ясно, когда на склон перед аэродромом выползли четыре танка — их черные коробки, рельефно очерченные сзади разгоравшимся пожаром, были похожи на театральную декорацию. Но, увы, они были реальностью. Выстроившись полукругом, танки открыли огонь — снаряды засвистели над нашими головами. У входа в блиндаж все, будто подрезанные, поплюхались на землю, хотя знали: если свистит, не страшно, это не твой, он уже пролетел; страшен тот снаряд, которого не слышишь. Стреляли совсем не по опушке, а дальше — по военному городку; видно, и «раме», крутившейся у нас под вечер, не удалось разобраться, что и где здесь осталось.

Танки между тем спускались, очертания их теряли прежнюю резкость, но теперь стало ясно: они нацелились через аэродромное поле прямо на нас. Увидел, и что-то задрожало у меня внутри, будто ступил в студеную воду.

Неожиданно послышался частый, ровный перестук запущенного мотора: «Та-та-та-та…» — это, вырулив из кустов и разом нырнув в ночную темноту, пошел на взлет У-2.

— Командир улетел, он, больше некому!

— Выходит, бросил нас, так его…

— Связь со своими нужна, братцы, выручит он нас.

Читайте также:  Ученые смогли вернуть память мышам с болезнью Альцгеймера

— Как же, жди, выручит… Свою голову выручит… Много раз потом возвращаясь мысленно к тем событиям, я пытался понять да и сейчас пытаюсь объяснить себе, почему это произошло. Конечно, страх — самая большая слабость, и еще Клаузевиц утверждал, что войны основываются на предпосылке о человеческой слабости.

Однако командир нашей группы, как говорили те, кто его знал в полку, был вообще-то не из робкого десятка, и его слова: «Если понадобится, за себя постоим», сказанные группе вначале, вряд ли были бравадой, расхожим агитштампом.

В той ситуации мы могли располагать лишь минутами. После того, как командир оставил группу, хочешь — не хочешь, решение по старшинству выпадало принимать нам, двум сержантам. И в такой критический момент! Но ведь к этому тоже надо быть готовым. Волю, самообладание, решимость никто не получает в один миг, они развиваются из прожитого, накапливаются постепенно. Первых восемнадцати лет для этого, наверное, слишком мало, и на немой вопрос в обращенных к нам, мне и минеру, напряженно-острых взглядах товарищей я невольно ответил совсем не по-командирски — тоже растерянным вопросом:

— Так что же делать — подрывать?

Спасибо, хоть мой товарищ по званию — тот самый минер — не сплоховал:

— Будем подрывать, а что еще?

Как много значит в критическую минуту уверенное спокойствие даже одного человека! Жаль, что я не знал его раньше — сержант работал на минно-торпедном складе.

…Танки, обнаруживая себя редкими выстрелами, двигались к аэродромному полю медленно: возможно, гитлеровцы ждали встретить тут сопротивление или темнота их настораживала. Эта медлительность еще оставляла возможность действовать.

Позвав меня, минер открыл коробку взрывного устройства, повернул фиксатор дистанционного механизма и, убедившись, что телефонист со своим бесполезным аппаратом уже покинул блиндаж, снял предохранитель. Короткий, как выстрел, понимающий взгляд — глаза в глаза,— и рубильник взрыва замкнут.

Сердце колотилось, словно после долгого бега, а ноги всего-то вынесли снова наверх — к машине, где, прижавшись друг к другу в кузове, уже ждали остальные. И сразу — вперед, через темноту, по узкой дороге, огибавшей стороной военный городок, где еще продолжали рваться снаряды.

Машина рыскала, подбрасывая в кабине нас трое в ней — до самого верха, словно хотела вырваться из рук вцепившегося в баранку водителя. Но все это воспринималось как бы со стороны, не задевая сознания — оно было поглощено отсчетом времени, разделенного на нестерпимо медленные секунды. Две минуты… Три… Уже примерно пять…

Мы ждали взрыва, знали, что дело сделано и он должен вот-вот грянуть, однако каждая длинная минута сильнее придавливала тревожным, неуверенным чувством: а вдруг что-нибудь не так? И потому все оказалось неожиданным: сзади полыхнуло светом, выбелив деревья, дорогу, и тут же налетела ощутимо тяжелая волна грохота; ее прорезали ухающие, тявкающие, свистящие звуки — рвались близ стоянки отдельные бомбы. Вот бы еще подгадало немецким танкам подойти туда!

Читайте также:  18 интересных фактов о Стендале

Наш грузовик снова окунулся в темноту леса. Едем дальше, и неожиданно приходится останавливаться: дорогу загородила машина. Выскочив, разглядел, что это санитарный автофургон. Мотор его работает, а у открытой двери со знаком красного креста — девушка в армейской форме, плечи ее вздрагивают от рыданий.

— Возвращались за ранеными, и медсанбат потеряли. Кругом вроде немцы. Сейчас, как засветило, шофер в лес сбежал,— не сдерживая слезы, объяснила она.

Столкнув фургон на обочину и посадив санинструктора в кабину — мой напарник-сержант решил перебраться в кузов грузовика,— продолжаем путь. Скоро, по расчету нашего шофера, проселок должен вывести к старому шоссе Кингисепп — Ленинград, и, видимо, до него действительно уже недалеко: лес, притягивающий тех, кто был отрезан врагом, в свою густоту, здесь опустел, совсем затих. Что же ждет нас на шоссе?

Раздумывали недолго, как и в начале этой ночи, когда к аэродрому спускались немецкие танки. Переглянулись, тихо и понимающе обменялись горячим шепотом:

— Рисковать?

— Пока можно, надо ехать, это так. Двум смертям не бывать…

Снова забрались в грузовик по своим местам, шофер дал газ, и, угодив на повороте в какую-то сырую яму, машина забуксовала. Пока ее вытаскивали, послышался грубо нарастающий гул мотора, а потом — и близкий, резкий, как дробь кастаньет, перестук железа. Он сразу смахнул всех к кустам: сзади надвигалась черная, неправдоподобно огромная во тьме туша танка. Вот он уже почти уперся хоботом пушки в задний борт грузовика, и мы замерли в своей беспомощности, не в силах что-нибудь предпринять; мир как бы перестал существовать — только эта сиюминутная неотвратимость. Но тут случилось совсем неожиданное: из приоткрытого люка раздался молодой басовитый голос:

— Эй, черт возьми, есть здесь кто?..

Значит, это наши, наши! И разом вернулись ощущения реальности — холодных капель накрапывавшего дождя, запаха мокрой хвои, шума работающего мотора.

В осторожности танкистов, рискнувших остановиться перед пустым грузовиком, и в этом громком «черт возьми» была своя логика. Суровая логика начала войны с его окружениями и «котлами», откуда порой прорывались и малыми силами, и всякими способами.

Перекинувшись парой фраз, мы узнали, что танкисты тоже выбираются к своим. День назад их машина была подбита, но ее удалось отвести в лес и кое-как отремонтировать.

— Поехали, моряки! Держитесь сзади, как на буксире. Броня крепка!

Сколько же мы уже проехали от поворота? Пожалуй, километров восемь-десять, не меньше.

Вслед за танком наша машина резко свернула на зады деревни и идет теперь от него чуть в стороне; вдогонку стреляют уже гуще. Стреляют, кажется, и матросы из кузова. А рядом с танком, мне это хорошо видно, рвутся снаряды. Внезапно танк останавливается, точно споткнувшись о преграду, и его накрывает огненно-красная шапка: прямое попадание.

Читайте также:  Инновационное оружие древних. Чем пользовались наши предки?

Отвернув еще дальше, наша машина, тяжело подпрыгивая на рытвинах, проскакивает мимо. Как же танкисты, надо бы остановиться… Эх, поздно! Чувствую несколько сильных толчков, из кузова доносится крик, грузовик оседает набок, но водитель продолжает выжимать из него движение. Вдруг замечаю, что теперь стреляют и впереди: красными светлячками обозначаются вспышки. Наши, что ли? Деваться все равно некуда. Наконец машина сползает вниз, задевает за дерево и останавливается. Пули свистят над нами, позади чавкают разрывы мин. Едва открываю дверцу, чтобы посмотреть, куда заехали, как слышу грубый, но такой родной голос:

— А ну, вылезай, прибыли. Кто такие?

Отлегло от сердца, само вырвалось из груди:

— Свои, свои!..

— Бросай оружие, там посмотрим, какие свои. Бросай, говорю! Руки вверх!

Вот ведь как бывает: грозный приказ, а такое облегчение после этой гонки от смерти. Значит, выбрались все- таки к своим!

Из кузова выпрыгивают матросы.        .

— Помогите скорее, у нас раненые. А сержант убит…

Мы оказались в овраге, за гребень которого зацепились наши отходившие части: окоп прямо над машиной. Она сильно посечена пулями, осколками — даже удивительно, как могла такая сюда докатить.

Деловито распорядившись помочь сперва раненым,— говорил он почему-то сухим шепотом, словно боялся спугнуть утихавшую перестрелку,— командир в плащ- палатке, которого красноармейцы называли просто «старшой», приказал отвести здоровых «в тыл». Это была землянка, метрах в полутораста, наскоро отрытая, маленькая и совсем сырая, похожая на пору,— едва втиснувшись, можно сидеть, прижавшись тесно друг к другу. Как же хорошо, когда ты у своих, пусть в тесной землянке с часовым у входа, но где можно наконец чувствовать себя дома!

Это чувство дома и усталость, пришедшая на смену лихорадочному напряжению, быстро сморили всех.

Трудно теперь объяснить, но так было — расслабленность от счастливого исхода совсем отодвинула горькую правду происшедшего: танкисты прикрыли нас своей грудью, а мы ничего не сделали, чтобы спасти этих парней, если кто из них оставался живым. Даже не попытались— пусть под огнем, в безнадежной ситуации. Тогда эта мысль даже не шевельнулась, однако уже сколько лет терзает душу…

Нина Кузнецова
Главный редактор , youtesla.ru
Более 30 лет я занимаюсь наукой и технологиями. Товарищи советовали мне делиться самым интересным на просторах интернета. Изучение нового и неопознанного это моя жизнь, узнавайте самое интересное со мной.

Оцените статью
YouTesla.ru
Добавить комментарий